«Ночь перед Рождеством» в Гамельне

Говорят, что в славном городе Гамельне пекут самые вкусные хлеба во всей Европе. Сюда частенько приезжают из самых разных концов Нижней Саксонии, чтобы увезти мешки с зерном в родные земли.

Говорят, что Гамельн в июле похож на огромный кипящий котёл, ведь в жаркие дни жизнь здесь бурлит по-особенному.  Люди старательно готовятся к празднику Лета: шьют себе самые прекрасные одежды и танцуют самые весёлые танцы. Июльский Гамельн – лучший Гамельн, по крайней мере, так говорит отец Мари и Фрица, господин Штальбаум, бывавший здесь пару раз.

Но сейчас на дворе морозный декабрь, нависший над их каретой особенно низко. Лошади мерно несутся по заснеженной дороге, бойко фыркая и изредка взмахивая густой гривой, а кучер, наверняка, уже не чувствует носа. Огни города приветливо искрят на закате зимнего дня, отпугивая тени долгой ночи.

− Сегодня так холодно, − шепчет Мари себе под нос, но её всё равно слышат.

Племянник господина Дроссельмейра, так и оставшийся для Мари Щелкунчиком, с улыбкой протягивает свои перчатки и прячет взгляд в ветках пушистых деревьев, проносящихся за окном. 

− Спасибо, − ещё тише благодарит девочка, пока Фриц на соседнем сидении смеётся в кулак.

− Спасибо, − громко говорит господин Штальбаум, обращаясь к Щелкунчику, − что поехал с нами. Мари и Фриц теперь точно не заскучают друг с другом.

− Не за что, − пожимает плечами мальчик. – Признаться честно, мне очень хотелось увидеть Гамельн своими глазами. До меня доходило много слухов об этом городе.

− Да? И какие же? – лукаво щурится Фриц, стуча пальцами по колену в такт цокоту копыт.

− Я слышал, что не так давно город заполонили крысы. Полчища крыс, − невозмутимо отвечает Щелкунчик.

− Я не люблю мышей, − Мари округляет глаза и прикладывает руку к сердцу.

− Но как внезапно они появились, так внезапно и исчезли, − продолжает Щелкунчик и снова смотрит в окно.

Деревья выжидающе глядят на карету, изредка стряхивая с плеч тяжёлый снег. Они, будто живые, расступаются, и славный город Гамельн встречает тяжёлым взглядом новых гостей.

Но вместо шумного города, готовящегося к Рождеству, сдобных сладостей на каждом углу и представлений циркачей, на главной площади царствует абсолютная тишина. Мари находит взглядом только облизывающуюся кошку на засыпанной снегом ступени, да колыхающуюся с кряхтением из-за проржавевшего металла вывеску «Гостиница» с потемневшими от времени буквами. И тишина, почти молчание.

− Похоже, вместе с мышами здесь исчезли и люди, − хмыкает явно разочарованный Фриц, пнув неубранный снег. – Разве сегодня не Сочельник? Почему никого нет?

Мари осторожно тянет отца за руку и указывает на гостиницу, из которой, если как следует напрячь слух, можно услышать грустные мелодии Моцарта. Господин Штальбаум, недолго думая, семенит к зданию и коротко репетирует «Добрый вечер» прежде, чем зайти внутрь.

А внутри пахнет свечами, тут и там висят картины, детские игрушки приветствуют всех, кто переступает порог. Мари находит взглядом женщину, которая сидит за пианино, удивляясь тому, как можно играть так печально.

Вдруг она поднимает глаза, внимательно глядя на незнакомые лица.

− Добрый вечер, − важно здоровается господин Штальбаум.

Женщина едва заметно кивает и поднимается на ноги.

− Скажите, госпожа, что случилось с вашим славным городком Гамельном? На улице ни одной души и это в Сочельник!

− Какая нам радость праздновать Рождество, − бесцветным голосом отвечает женщина и подходит ближе, – когда нет рядом детского смеха?

Щелкунчик вздрагивает и переводит взгляд на Мари, но девочка уже давно заметила, как серебрится густая седина на голове явно ещё молодой женщины.

Через некоторое время они все сидят в гостиной, в хрупких чашках плещется чай, непоседливый Фриц всё тянется к конфетам, а женщина, представившаяся Фридой, беспокойно мнёт край платка.

  − Год назад, − прочистив горло, начинает она, сверкая блеснувшими от слёз глазами. – Год назад в нашем городе появились крысы, их было так много, будто они бежали от кого-то.  Волной. Неудержимой волной.

Мари и Щелкунчик исподтишка переглядываются.

− Мерзкие звери сначала опустошили поля, а потом перебрались и в город, съедая запасы зерна и проникая в дома. Они настолько осмелели, что даже открыто кусали детей в колыбелях.  А потом начались болезни.

Город не мог справиться с накатившей бедой, медленно погибая под мышиный визг, который означал только одно – их победу. И тут, в самый нужный час пришёл человек, назвавший себя Крысоловом, и потребовал плату за избавление города от животных. Люди, впавшие в отчаяние, согласились, пусть и не имели таких денег. Крысолов же пришёл на следующий день и всё, что у него было, −  это тонкая флейта, крепко зажатая в руках. Он начал играть грустную мелодию, и все крысы, что прятались под мостами, в домах и в переулках, словно сонные мухи, потянулись к нему со всех углов. Площадь уже тонула в животных, которые забирались друг на друга в попытках поближе подобраться к музыканту. А когда они все сбежались, Крысолов не спеша зашагал вон из города в сторону реки, старого Везера, заставив их всех до одного прыгнуть в холодную воду.

Но, вернувшись, он понял, что у обедневшего города нет тех денег, которые он просил. Крысолов разозлился и молча ушёл, чтобы прийти ровно через год и снова заиграть свою песню, но на этот раз весёлую и бойкую. Только в тот миг на музыку сбежались не крысы, а дети: они вырывались из рук родителей, босые и смеющиеся, бросали по дороге игрушки и ловко убегали от рыдающих матерей. Крысолов, продолжая играть, вывел их всех через восточные ворота в лес. Но никто не мог их остановить, будто прилипнув к земле. Их нет уже три дня, а мы всё не можем их найти. Прислушиваемся к тишине, но никто не играет на флейте, никто не смеётся, и никто не зовёт на помощь.

Фрида утирает слёзы и прячет взгляд в полу, пока гости переводят дыхание. Почему-то кажется, что даже портреты на стенах плачут, огонь на свечках тоскливо покачивается, рисуя живые тени.

− Сегодня холодно, − напоминает Фриц и обнимает себя за плечи, когда за окном завывает ветер.

Мари переводит твёрдый взгляд на Щелкунчика, который слабо ей кивает. Она всё понимает и полностью соглашается – ветер за окном действительно становится злее.

Господин Штальбаум прочищает горло и робко спрашивает:

− Можем ли мы остановиться в Вашей гостинице?

− Да, конечно, − мигом начинает суетиться женщина, поднимаясь с места.

Уже через несколько минут дети греются в своём номере, пока их отец устраивается в соседней комнате.

− Фриц, ты с нами? – Мари не снимает свою шубку, окидывая внимательным взглядом своего непоседливого братца.

− Что? Куда? – не понимает он, забираясь под одеяло. – Никуда я с вами не пойду.

− Мы хотим их найти, − говорит Щелкунчик.

− Детей, которых увёл Крысолов?! – охает Фриц, мигом вскакивая с места. – Да вы с ума сошли! Куда вы пойдёте? Неужели в тот зловещий лес, который мы проезжали?!

− Именно, − кивает Мари и берёт за руку Щелкунчика. – Мы ведь можем помочь, если ты не желаешь, тогда сиди здесь. Мы тебя не заставляем.

− И как же вы их собираетесь найти? – криво ухмыляется Фриц.

− Он Крысолов, − слишком серьёзно напоминает Щелкунчик. – Уж я точно смогу его найти.

Фриц совсем ничего не понимает, но это уже неважно. Мари и Щелкунчик стремительно уходят из гостиницы и с наслаждением понимают, что ветер сходит на нет, будто всё это время пытался вытащить ребят наружу.

Лунный свет прожигает дорогу, Рождество подбирается совсем близко, а дети, крепко держась за руки, идут след в след, тихо напевая песенку, чтобы было не так страшно.

***

Зимний ветерок мягко убаюкивает сонные деревья, качая их из стороны сторону. Ноги проваливаются в снегу, забираясь внутрь обуви, но Щелкунчик и Мари упрямо идут вперёд. Их песня стихает в тот момент, когда лесная чаща с чавканьем захлопывает свой рот, путая следы и с громким звуком пуская с веток ночных птиц, чтобы дети перед Рождеством как следует испугались. Но у неё не получается: им совсем не страшно. Ну, может, чуточку.

Когда где-то далеко начинает играть флейта, Мари и Щелкунчик на миг замирают, почти одновременно переглядываются и со всех ног срываются с места, едва не падая на скользком снегу. Вскоре среди деревьев начинают мелькать тени и загораться огни, тысячи огней, а к бойкой вальсовой песне вдруг прибавляются скрипки, пианино, арфа и виолончель.

Когда они выбегают на поляну, запыхавшиеся и румяные, то изумлённо встают на месте, едва не разинув от удивления рот.  Сотня детей в самых разных масках, среди которых нет ни одной похожей, кружатся в танцах. Кто-то босиком, а кто-то в одной рубахе, но пляска только набирает ход, когда флейта затягивается особенной протяжной нотой. Всё горит, всё сверкает, искрится, луна-ткачиха на небе плетёт серебряные нити и пускает вниз, к верхушкам деревьев, обречённых стоять неподвижно. Даже ветер, кажется, пускается в хоровод, в шутку заглядывая в лица, спрятанные под маской.­

 − Откуда музыка? – потрясённо спрашивает Мари.

− Отовсюду, − отвечает Щелкунчик. И, правда, никакой арфы, пианино, скрипки и виолончели нет, только дети, неустанно танцующие друг с другом. – Посмотри вон туда.

Мари приглядывается и видит на ветке дуба человека, играющего на флейте. Высокий и кудрявый, он с закрытыми глазами задавал тон балу, изредка покачивая ногой в такт музыке.

− Что нам делать? – шепчет Мари, дёргая Щелкунчика за рукав.

− Например, подойти поближе! – громко проносится над всей поляной.

Крысолов хитро улыбается и легонько постукивает флейтой по ноге, хотя музыка продолжает играть, правда, заметно спокойнее. Мари и Щелкунчик не сдвигаются ни на миллиметр, всё ещё слабо понимая, как их смогли услышать.

− Не расстраивайтесь, у меня исключительный слух, вам бы всё равно не удалось пройти незамеченными, − хохочет он.

− Пойдём, − решает Щелкунчик и делает первый шаг к довольному Крысолову, идя напрямик через бал. Но танцующие пары ловко пропускают ребят.

− Не думал я, что нас всё-таки найдут, − словно старый кот, мурчит он. – И кто же? Такие же дети, как и они.

Крысолов прищуривается и качает головой.

− Хотя не совсем уж и такие, раз моя музыка не доходит до вашего сознания.

Кажется, она становится громче.

− Зачем Вы заставляете их танцевать? – тихо спрашивает Мари, через плечо оглядывая пары.

− А ты только погляди на этот чудесный бал, − музыкант кивком головы указывает на поляну. – Как великолепно они выполняют батри, как изящно рука тянется в аронди. Их маски прячут лица, но я всё равно понимаю, что эти дети хотят сказать. Понимаешь ли, девочка, танец порой говорит намного больше, чем способен язык.

− И что же они Вам говорят? – Щелкунчик вскидывает голову и смело смотрит на музыканта, что мигом прекращает качать свою ногу.

− Этого я Вам уже не скажу, − он продолжает улыбаться. – Давненько я не видел Мышиного короля, единственного, кто мог ослушаться мою флейту. И что-то мне подсказывает, я знаю, что случилось.

Щелкунчик терпит многозначительный взгляд.

− Именно поэтому уходите, пока я позволяю это сделать. Уж у Вашего родителя нет ко мне долгов.

− Так почему же Вы заставляете их танцевать? – поджав губы, не унимается Мари.

− А разве не понятно? – раздражённо отвечает Крысолов. – Когда играет музыка, люди должны танцевать. Арабеск, кабриоль, дегаже, гранд плие – всё это украшает музыку. Их родители не могут со мной расплатиться деньгами, так пусть их дети сделают это тем, что я так люблю – балетом.

Мари хитро прищуривается и подбирается ближе, несмотря на то, как крепко её удерживает Щелкунчик.

− И Вы только смотрите?

Крысолов недоумённо смотрит на Мари, а потом прячет взгляд в своих ладонях.

− А хотите я с Вами станцую?

− Что? – Щелкунчик едва не падает.

Но уже через несколько мгновений на поляну, на которой кружатся дети, Крысолов и Мари делают свои первые шаги, чтобы через секунду утонуть в этом водовороте движений. Его глаза светятся ожиданием чуда, каждый па, словно дуновение ветра, лёгкий и игривый. Танец взлетает, воздух искрится, кажется, что даже седовласая луна едва держится на орбите, чтобы ненароком не начать плыть по небу и двигать моря. Кажется, что на этой поляне сейчас растает весь снег и зацветут цветы. Кажется, что звёзды посыплются и мировые течения поменяют своё направление. Мари никогда в жизни не старалась, как сейчас. Несмотря ни на что, ей ни капли не страшно, она крепко держит в ладони длинные пальцы музыканта и изредка поглядывает на замершего у дерева Щелкунчика.

И неожиданно Крысолов начинает смеяться. Звонко и искренне, так, будто давно не был счастлив. Он кружит Мари и продолжает хохотать. Танец достигает своего пика, когда деревья вокруг качаются, шелестят зелёными иголками, безмолвно аплодируя. Последний прыжок и мир вокруг замирает. Музыка останавливается, теперь, наконец, можно услышать тяжёлое дыхание. Маски слетают с лиц, падая на снег, а за ними вниз от смертельной усталости валятся дети, оставляя только Мари и Крысолова стоять посреди поляны. Он широко улыбается и медленно кивает, молча благодаря.  Теперь Мари точно его не боится, потому что…

Потому что лёд в его глазах, наконец, растаял.

***

Рождественское утро приносит Гамельну самый долгожданный подарок – детей в своих кроватях. 

Мари с наслаждением смотрит в окно, там, на шумной улице, начинается настоящий праздник. Город оживает, как будто после долго сна, и жители радостно смеются, поздравляя друг друга, но нет, не с Рождеством¸ а с Возвращением, принёсшее им куда больше счастья.

– Думаю, теперь они точно будут платить по счетам, – кивает Щелкунчик.

– Верно, отвечает Мари. – Не ожидала, что зла можно ожидать не только от крыс, но и от крысоловов.

– Зла можно ожидать от всех, – хмурится мальчик.

Когда они оттуда уезжают, кажется, что деревья машут им на прощанье тяжёлыми зелёными ветвями. Мари бросает последний взгляд на славный городок Гамельн и садится поудобнее: впереди ждёт долгая дорога домой.

Зла, быть может, стоит ожидать от всех, но от каждого из них можно найти противоядие. Порой, им может стать обыкновенный танец. Или искренняя доброта, Мари ещё не определилась, но делать первый шаг навстречу очень важно, как и первое па в балете.

Танцуй, Мари, танцуй. И держись покрепче за своих друзей, ведь тогда не будет страшен ни Мышиный король, ни даже Крысолов.

Автор: Диляра Яхьярова, 17 лет